Повторение истин Печать E-mail
Автор Administrator   
15.12.2010 г.

Некоторым исполнителям может показаться, что я повторяю само собой разумеющуюся истину. Но я не могу не говорить об этом, потому что только глубокое и широкое знакомство с писателем, попытка проникнуть в смысл написанного им даст возможность ощутить многое, и среди многого - ту цель рассказа, без которой ни одно слово его не будет живым и направленным. Гениальный К. С. Станиславский назвал это в своей системе «поисками сверхзадачи». Поиски эти должны быть упорны, серьезны и терпеливы.

В качестве одного из приемов «вживания» в материал, его разбора и поисков главного я предлагаю своим ученикам следующий путь. Прочитать несколько раз произведение, а затем пересказать его своими словами. Это дает возможность выяснить, что произвело наиболее сильное впечатление и «запало в душу». Затем, снова обращаясь к авторскому тексту, перечитывать его, проверять правильность своих впечатлений (пересказ и проверку по тексту надо повторять несколько раз). Такой путь углубления в произведение дает возможность моим ученикам накапливать живое ощущение материала, раскрывать все более новые подробности, подойти «близко к тексту». И только после этого они начинают учить текст наизусть.
Отнюдь не предлагая этого в качестве готового рецепта, я только хочу сказать, что это добрый прием. Он подводит к наиболее полному выявлению авторской мысли. С его помощью все глубже раскрывается смысл произведения, ярче выступает его смысловое, образное и словесное богатство. Этот путь работы подводит к тому, что произведение становится как бы своим собственным.
Возвращение от рассказа «своими словами» к тексту автора помогает понять смысл и идею произведения, ведет к точному запоминанию текста и убеждает в том, что лучше, чем автор, не скажешь.
Возьмем для примера совсем маленький отрывок из третьей главы «Пиковой дамы» Пушкина. Герман, желая узнать тайну трех карт, ждет на улице отъезда графини и Лизы на бал, чтобы в их отсутствие проникнуть в спальню старухи. Представляете себе, какое множество слов понадобилось бы нам для того, чтобы описать мрачную, зимнюю петербургскую ночь, тогда как Пушкин говорит: «Погода была ужасная. Ветер выл. Мокрый снег падал хлопьями. Фонари светились тускло. Улицы были пусты».
Если иногда и кажется, что своими словами скажешь лучше и удобнее, то приходится задуматься над тем, почему же все-таки автор сказал так, а не иначе. И всякий раз при этом выясняется, что у большого писателя все неспроста - мысли, выраженные им так, а не иначе, строй фраз, расстановка слов есть результат огромнейшего, напряженнейшего труда.
С самого начала работы над произведением, читая его, перечитывая, пересказывая его своими словами и начиная учить наизусть, надо стараться по живому увидеть и сразу же накапливать в себе представления обо всем происходящем в рассказе, о действующих в нем людях, об их взаимоотношениях между собой и т. д.
Вспоминаю, что в начале своей работы я не совсем точно и ясно представлял все могущественное значение видений. Я тогда еще не знал, а лишь смутно догадывался об этом,- чтобы мое чтение воздействовало, волновало, впечатляло, чтобы оно могло вызвать перед внутренним взором слушателей все то, о чем я им рассказываю, необходимо самому точно знать, точно увидеть все, о чем рассказываешь.
Вспомните, разве не так же происходит в жизни, когда, рассказывая о чем-то поразившем нас, мы воссоздаем в нашем воображении картину происшедшего? Так и исполнитель на эстраде, передавая то, что задано ему автором, должен постараться все, что происходит в рассказе, увидеть с той же яркостью, отчетливостью и выпуклостью, как если бы он сам был тому свидетель. Но увидеть с такой же яркостью, уметь накапливать эти видения необходимо в процессе работы над произведением. Тогда, читая произведение с эстрады, чтецу нужно будет лишь вспомнить уже увиденное, запечатлевшееся и заразить своими видениями слушателя. (Если же чтец не накопил видений во время работы, а будет пытаться создавать их только в момент чтения с эстрады, то уже ни о каком воздействии на слушателя не может быть и речи.)
Я совершенно уверен, что каждый из вас проверил это на собственном опыте. Вспоминаю, как на одном из концертов я читал сцену у фонтана из пушкинского «Бориса Годунова», которая начиналась ремаркой. «Ночь. . сад .. фонтан...». После концерта ко мне подошел один из слушателей и сказал: «Дмитрий Николаевич, как только вы сказали: «ночь, сад, фонтан», так я сразу и увидел яблоневый сад, а из-за яблони самозванец ррраз...- и вышел».
Пушкинская ремарка, точно и сдержанно обозначившая обстановку происходящей сцены, наполненная моими видениями, вызвала в ответном воображении этого слушателя собственное представление обстановки сцены у фонтана. По-видимому, эта обстановка ему представлялась несколько иной (думаю, что в саду польского магната Мнишека росли более экзотические деревья, чем яблони), но важно было то, что у моего слушателя возникло представление о саде, о самозванце, о Марине. Это было живое, ответное, творческое воображение, ответный творческий процесс.

 
« Пред.   След. »